Ужасная гипотеза Стивенсона — страница 5

  • Просмотров 206
  • Скачиваний 8
  • Размер файла 29
    Кб

доброго и злого “в отдельные тела”. Тогда “дурной близнец пошёл бы своим путём, свободный от высоких стремлений и угрызений совести добродетельного двойника, а тот мог бы спокойно идти своей благой стезёй, творя добро согласно своим наклонностям...” На деле же, когда доктор Джекил находит способ химически воздействовать на свой организм, ему удаётся выделить из себя только чистое зло. Приняв один препарат, он превращается в

чудовище, которому даёт имя Хайда; приняв другой, возвращает себе облик и характер Джекила. Нет, наука не объясняет тайны; в самой научной деятельности доктора скрывается какая-то страшная тайна. Обратим внимание: научное открытие Джекила оказывается сродни магии. По собственному признанию, его исследования тяготеют к “области мистического и трансцендентного”. В поисках связи между телом и духом доктор как будто возвращается

к истокам современной науки. Многое в поисках Джекила перекликается с эпохой XVI–XVII веков, когда научный эксперимент был подчас неотделим от тайного, мистического знания. Даже термины, употребляемые доктором, были бы вполне уместны в устах какого-нибудь астролога и алхимика XVI столетия — элементы, эманация. У Джекила немало общего с Фаустом. Как и чародей XVI века, Джекил соединяет страстное стремление к познанию с “нетерпеливым

стремлением к удовольствиям”. Оба — доктора медицины. Творя чудеса при помощи дьявола, Фауст предстаёт в общественном мнении XVI века “гнусным чудовищем и зловонным вместилищем многих бесов”. В душе Джекила, совершившего “необыкновенное, неслыханное открытие”, Лэньон также обнаруживает “бездну гнуснейшей безнравственности”. Об изысканиях Фауста его учёные современники отзывались с резким неодобрением: “Искусство его...

дело пустое... легковеснее, чем мыльный пузырь”. Вот и о Джекиле его коллега доктор Лэньон говорит: “увлёкся нелепыми фантазиями”, “сбился с пути — я говорю о пути разума”. Но есть ли в сюжете Стивенсона решающий эпизод фаустовской драмы — договор с дьяволом? Ещё раз проследим за мистером Хайдом. При встрече с ним или при мысли о нём всякий раз поминают чёрта: “держался он хладнокровно, будто сам Сатана”; “из зыбкого смутного

тумана... внезапно возник сатанинский образ”. Стараясь не упоминать имя Хайда, Пул путается в местоимениях — то ли “он” (“he”), то ли “оно” (“it”). Вот и Джекил в своей исповеди говорит о делах Хайда не от первого лица — “я”, а в третьем лице — “он”, при этом называя своего злого двойника “чистым воплощением зла”, “исчадием ада”, “адским духом”. Аттерсон размышляет: почему лицо Хайда ускользает от описания, не складывается в