Тютчев и фольклор — страница 5

  • Просмотров 146
  • Скачиваний 7
  • Размер файла 24
    Кб

за туманом Скрываться Русская звезда?», «Ты ль это, Неман величавый?» и т. д. «песенный» зачин переключается в русло медитативной или политической лирики. Бывает и третье: развернутый фольклорный образ, обогащенный психологическим содержанием, становится шедевром подлинно философской поэзии: Что ты клонишь над водами, Ива, макушку свою И дрожащими листами, Словно жадными устами. Ловишь беглую струю? Хоть томится, хоть трепещет

Каждый лист твой над струей, Но струя бежит и плещет, И, на солнце нежась, блещет И смеется над тобой... Не менее убедительное сходство с фольклорным психологическим параллелизмом находим мы и в тютчевском стихотворений «В душном воздуха молчанье» (1836). Его начало – картина душного летнего дня накануне грозы. Второй компонент аналогии – страдающая от переизбытка тяжелых душевных переживаний девушка: В последнем куплете поэт

соединяет обе темы в один узел: Сквозь ресницы шелковые Проступили две слезы... Иль то капли дождевые Зачинающей грозы?.. Сознательная установка автора на фольклорность подчеркивается не только структурными особенностями стихотворения, но также и образом «шелковых ресниц», восходящим к народной поговорке: «Брови собольи, ресницы шелковые» [5]. Тютчевская поэзия охотно шла навстречу фольклорному анимизму и антропоморфизму,

однако круг ее «общений» с народно-поэтическим творчеством был намного шире. У поэта не было, однако, и не могло быть тех близких взаимоотношений с антикрепостническим фольклором, которые отличали, скажем, Некрасова, знатока и певца народной жизни. Тютчев воздерживался от изображения социальных «низов», но происходило это из-за отсутствия тесного контакта с ними, а не вследствие равнодушного к ним отношения. Подтверждением

известной его предрасположенности к воспроизведению народной жизни могут служить такие стихотворения (мы назовем только важнейшие), как «Эти бедные селенья», «Пошли, господь, свою отраду», «Слезы людские, о слезы людские», «Вот от моря и до моря». Последнее из них написано в 1855 г. Доминанта авторского вдохновения в нем – образ русского солдата. Тютчев использует здесь (использует оригинально) неизменно вторгавшийся в русский

фольклор на протяжении многих столетий (начиная от «Слова о полку Игореве») образ ворона, терзающего свою добычу – воина, погибшего «за други своя» и тем не менее оставленного на поживу хищным птицам и псам. Черный ворон садится на телеграфную нить, бегущую из Севастополя к Петербург, «от моря и до моря». И кричит он, и ликует, И кружится все над ней: Уж не кровь ли ворон чует Севастопольских вестей? Стр. 201. Примером внутреннего