Тысяча душ — страница 5

  • Просмотров 7500
  • Скачиваний 9
  • Размер файла 551
    Кб

был и глуп, и ленив, и груб; никогда почти ничего не прибирал, не чистил, так что Петр Михайлыч принужден был, по крайней мере раз в месяц, нанимать на свой счет поломоек для приведения здания училища в надлежащий порядок. Кроме того, у сторожа была любимая привычка позавтракать рано поутру разогретыми щами, которые он обыкновенно и становил с вечера в смотрительской комнате в печку на целую ночь. Петр Михайлыч, почти каждый раз,

приходя поутру, говорил: - Ты, гренадер, опять щи парил. Экую душину напустил! Смотри-ка: не дохнешь! - Ну да, парил, у тебя все парил! - возражал Гаврилыч. - Да как же не парил! Еще запираешься, лжешь на старости лет, греховодник! - Погляди сам в печку, так, може, и увидишь, что тамотка ничего нет. - Знаю, что в печке ничего нет: съел! И сало-то еще с рыла не вытер, дурак!.. Огрызается туда же! Прогоню, так и знаешь... шляйся по миру! - Гони! Словно

миром не живут, - отвечал Терка и уходил. - Дурак! - повторял ему вслед Петр Михайлыч. Впрочем, тем все и кончалось. Занявшись в смотрительской составлением отчетов и рапортов, во время перемены классов Петр Михайлыч обходил училище и начинал, как водится, с первого класса, в котором, тоже, как водится, была пыль столбом. - Ах вы, эфиопы! Татарская орда! А?.. Тише!.. Молчать!.. Чтобы муха пролетала, слышно у меня было! - говорил старик,

принимая строгий вид. В классе несколько утихало. - Зашумите вы у меня еще раз! Всех переберу - из девяти возьму десятого на выдержку! - заключал он торжественно и уходил. В коридоре прямо летел на него сорванец и чуть не сшибал его с ног. - Что ты? Что ты, братец? - говорил, разводя руками, Петр Михайлыч. - Этакая лошадь степная! Вот я на тебя недоуздок надену, погоди ты у меня! - Петр Михайлыч, меня Модест Васильич без обеда оставил; я не

виноват-с! - говорил третьего класса ученик Калашников, парень лет восьмнадцати, дюжий на взгляд, нечесаный, неумытый и в чуйке. - Когда оставил, стало, ты это заслужил, - возражал ему Петр Михайлыч. - Я, ей-богу, ничего не делал; спросите всех. Они на меня, известно, нападают. Мне сегодня нельзя: день базарный; у тятеньки в лавке некому сидеть. - И лучше, что нельзя, лучше раскаешься и поймешь, что дурить и грубить не следует, - говорил Петр

Михайлыч и поскорее уходил. Калашников его передразнивал, так что старик все слышал: - Грубить и дурить не следует, - ту, ту, ту, тетерев! Я и без шапки убегу; много с меня возьмешь! - говорил он и с досады отламывал закраину у карты. Вообще строгость и крутые меры были совершенно не в характере Петра Михайлыча. Со школьниками он еще кое-как справлялся и, в крайней необходимости, даже посекал их, возлагая это, без личного присутствия, на