Толстой Три смерти — страница 8

  • Просмотров 567
  • Скачиваний 8
  • Размер файла 28
    Кб

я знаю это; но надеюсь на милость бога; всем простится, должно быть, всем простится. Я стараюсь понять себя. И на мне было много грехов, мой друг. Но зато сколько я выстрадала. Я старалась сносить с терпением свои страданья... ‑ Так позвать батюшку, мой друг? вам будет еще легче, причастившись, сказала кузина. Больная нагнула голову в знак согласья. ‑ Боже! прости меня грешную, ‑ прошептала она. Кузина вышла и мигнула батюшке.

‑ Это ангел! ‑ сказала она мужу с слезами на глазах. Муж заплакал, священник прошел в дверь, старушка все еще была без памяти, и в первой комнате стало совершенно тихо. Через пять минут священник вышел из двери и, сняв эпитрахиль, оправил волосы. ‑ Слава богу, оне спокойнее теперь, ‑ сказал он, ‑ желают вас видеть. Кузина и муж вышли. Больная тихо плакала, глядя на образ. ‑ Поздравляю тебя, мой друг, ‑ сказал муж. ‑

Благодарствуй! Как мне теперь хорошо стало, какую непонятную сладость я испытываю, ‑ говорила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах. Как бог милостив! Не правда ли, он милостив и всемогущ? ‑ И она снова с жадной мольбой смотрела полными слез глазами на образ. Потом вдруг как будто что‑то вспомнилось ей. Она знаками подозвала к себе мужа. ‑ Ты никогда не хочешь сделать, что я прошу, ‑ сказала она слабым и

недовольным голосом. Муж, вытянув шею, покорно слушал ее. ‑ Что, мой друг? ‑ Сколько раз я говорила, что эти доктора ничего не знают; есть простые лекарки, они вылечивают... Вот батюшка говорил... мещанин... Пошли. ‑ За кем, мой друг? ‑ Боже мой! ничего не хочет понимать!.. ‑ И больная сморщилась и закрыла глаза. Доктор, подойдя к ней, взял ее за руку. Пульс заметно бился слабее и слабее. Он мигнул мужу. Больная заметила этот жест

и испуганно оглянулась. Кузина отвернулась и заплакала. ‑ Не плачь, не мучь себя и меня, ‑ говорила больная, ‑ это отнимает у меня последнее спокойствие. ‑ Ты ангел! ‑ сказала кузина, целуя ее руку. ‑ Нет, сюда поцелуй, только мертвых целуют в руку. Боже мой! Боже мой! В тот же вечер больная уже была тело, и тело в гробу стояло в зале большого дома. В большой комнате с затворенными дверями сидел один дьячок и в нос, мерным

голосом, читал песни Давида. Яркий восковой свет с высоких серебряных подсвечников падал на бледный лоб усопшей, на тяжелые восковые руки и окаменелые складки покрова, страшно поднимающегося на коленах и пальцах ног. Дьячок, не понимая своих слов, мерно читал, и в тихой комнате странно звучали и замирали слова. Изредка из дальней комнаты долетали звуки детских голосов и их топота. "Сокроешь лицо твое ‑ смущаются, ‑ гласил