Толстой Кому у кого учиться писать — страница 5

  • Просмотров 586
  • Скачиваний 9
  • Размер файла 43
    Кб

перестал писать; взялись сами писать попеременкам, но скоро бросили; дело не пошло. Тут только Федька спросил у меня, как меня звать? Мы засмеялись, что он не знает. "Я знаю, сказал он, ‑ как вас звать, да двор‑то ваш как зовут? Вот у нас Фоканычевы, Зябревы, Ермилины". Я сказал ему. "А печатывать будем?" ‑ спросил он. ‑ Да! "Так и напечатывать надо: сочинение Макарова, Морозова и Толстова". Он долго был в волнении

и не мог заснуть, и я не могу передать того чувства волнения, радости, страха и почти раскаяния, которые я испытывал в продолжение этого вечера. Я чувствовал, что с этого дня для него раскрылся новый мир наслаждений и страданий, ‑ мир искусства; мне казалось, что я подсмотрел то, что никто никогда не имеет права видеть, ‑ зарождение таинственного цветка поэзии. Мне и страшно и радостно было, как искателю клада, который бы увидал

цвет папортника: радостно мне было потому, что вдруг, совершенно неожиданно, открылся мне тот философский камень, которого я тщетно искал два года, искусство учить выражению мыслей; страшно потому, что это искусство вызывало новые требования, целый мир желаний, несоответственный среде, в которой жили ученики, как мне казалось в первую минуту. Ошибиться нельзя было. Это была не случайность, но сознательное творчество. Я прошу

читателя прочесть первую главу повести и заметить то богатство рассыпанных в ней черт истинного творческого таланта; например, черта, что баба со злобой жалуется куму на мужа, и, несмотря на то, эта баба, к которой автор имеет явное несочувствие, плачет, когда кум напоминает ей о разорении дома. Для сочинителя, пищущего одним умом и воспоминанием, сварливая баба представляет только противуположность мужика: она, из одного желания

досадить мужу, должна бы была приглашать кума; но у Федьки художественное чувство захватывает и бабу, ‑ и она тоже плачет, боится и страдает, она, в его глазах, не виновата. Вслед за тем побочная черта, что кум надел бабью шубенку, я помню, до такой степени поразила меня, что я спросил: почему же именно бабью шубенку? Никто из нас не наводил Федьку на мысль о том, чтобы сказать, что кум надел на себя шубу. Он сказал: "так, похоже 1000

". Когда я спросил: можно ли было сказать, что он надел мужскую шубу? ‑ он сказал: "нет, лучше бабью". И в самом деле, черта эта необыкновенна. Сразу не догадаешься, почему именно бабью шубенку, ‑ а вместо с тем чувствуешь, что это превосходно и что иначе быть не может. Каждое художественное слово, принадлежит ли оно Гете или Федьке, тем‑то и отличается от нехудожественного, что вызывает бесчисленное множество мыслей,