Осип Эмилевич Мандельштам — страница 10

  • Просмотров 2445
  • Скачиваний 224
  • Размер файла 25
    Кб

устроенном Пастернаками в честь их влиятельных грузинских друзей, он критиковал поэзию хозяина и порывался читать собственные стихи. Его откровенность казалась либо самоубийством, либо сознательной провокацией. В приступе ярости Мандельштам обозвал товарищеский суд, устроенный Союзом писателей для разбора его жалоб, “обезьяним процессом” и публично закатил пощёчину его председателю, “красному графу” Алексею Толстому. И

наконец в ноябре 1933 года он сочинил пламенную сатиру на Сталина, назвав его “кремлёвским горцем” и “мужикоборцем” с жирными пальцами. Он читал её направо и налево, и в это время, когда Сталин уже официально именовался “величайшим гением всех времён и народов”. В тюрьме Мандельштаму не давали есть и спать. Следователь хорошо знал весь круг знакомых поэта и вынудил его составить приблизительный список лиц, слышавших

стихотворение. В своих мемуарах Эмма Герштейн, одна из тех, кого нехотя Мандельштам упомянул в списке, использует этот случай как наглядный пример равнодушия Мандельштама к судьбе друзей. Однако лёгкость, с какой поэт распространял опасное стихотворение и потом рассказывал об этом, скорее можно объяснить самим его назначением – разорвать завесу молчания, о чём красноречиво говорится в первых строчках: Мы живём, под собою не

чуя страны, Наши речи за десять шагов не слышны. И он был услышан. Людей тогда расстреливали и за куда меньшие провинности. К счастью, друзья Мандельштама ещё обладали некоторым влиянием. Приказ Сталина, подводящий итог следствию, был: “изолировать, но сохранить”. Мандельштама сослали в далёкий северный посёлок Чердынь, куда его сопровождала жена. В Чердыни , страдая от галлюцинаций и других симптомов посттравматического

душевного расстройства, он пытался покончить жизнь самоубийством. Бухарин в последний раз принял личное участие, он написал Сталину: “Поэты всегда правы; история на их стороне”. Мандельштама перевели из Чердыни в менее суровые условия в Воронеж. Почти сразу по приезде в Воронеж Мандельштам начал сочинять стихи. Один из первых циклов, написанных в изгнании, состоял из так называемых “стихов о железе”. В воронежской ссылке

Мандельштам продолжал мечтать о Европе: о холмах Тосканы, о вьющейся тропе, ещё помнящей свист Гёте, об отвесной океанской ряби французских соборов. Кругозор его расширялся; услышанное по радио пение Мариан Андерсон заставило его снова грезить об изначальной – уже не только “праарийской” – колыбели первенцев мира: Я в львиный ров и в крепость погружён И опускаюсь ниже, ниже, ниже Под этих звуков ливень дрожжевой – Сильнее