Библейские цитаты и аллюзии в романе Ф.М. Достоевского "Идиот" — страница 5

  • Просмотров 2622
  • Скачиваний 262
  • Размер файла 12
    Кб

наделяет истории, рассказываемые им в первой части, дополнительным авторитетом: его знание миров иных заставляет его рассказывать истории, чтобы знание это передать другим. Однако после первого припадка Мышкин больше ни о чем не рассказывает и вообще высказывается неохотно. Эта перемена – свидетельство упадка силы его слова, который есть очевидный знак того, что он лишён Божьей благодати. И здесь князь Мышкин оказывается

примером всеобщей для падшего мира проблемы сообщения людей друг с другом. «Разрыв между обозначающим и обозначаемым» начался со лжи змея. Сдвиг от лёгкости передачи Мышкиным чужого мира в первой части к последующему его беспокойству о невозможности сообщаться с людьми делает этот разрыв очевидным: «Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и главную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда противоположный, а

это вызывает смех и унижает идею» (VIII, 458). Стремление к созданию альтернативной реальности очевидно и в повествованиях других героев. В первой части романа истории других героев второстепенны по сравнению с историями князя. Но, когда он теряет способность говорить о «высшем синтезе жизни», другие герои становятся более активными рассказчиками. Основные ситуации вставных повествований во второй части – это вариация Аглаи на

тему «жил на свете рыцарь бедный» и чтение Колей Иволгиным статьи Келлера. Третья часть романа концентрирует внимание, главным образом, на трактовке Лебедевым Апокалипсиса и на чтении Ипполитом «Необходимого объяснения». Самое существенное во всех этих втсавных повествованиях – это то, что все они в той или иной степени отражают или перекликаются с образом Мышкина или его идеями. Он является непосредственным центром статьи

Келлера и стихотворения Пушкина в передаче Аглаи; Ипполит в своей исповеди упоминает его идеи. Толкование Лебедевым Откровения Иоанна Богослова дополняет апокалиптические оттенки Мышкинского видения мира подключением к нему иной реальности специфического контекста – контекста единого библейского цикла. И в этом цикле реальность Мышкина есть одна из стадии. Тот факт, что все вставные повествования связаны с Мышкиным,

подразумевает признания другими героями его дара провидения и значимости его истории. Генеральша Епанчина первой замечает его способность; даже ещё до того, как Мышкин что-либо рассказал, она сама просит: «Я хочу знать, как вы рассказываете что-нибудь» (VIII, 47). Другие герои словно надеются, что, включив его в свои повествования, они тоже смогут приобщиться к высшей реальности, доступной князю. Поэтому дух Возрождения в романе